От Апуша до Тукая

В этом имени словно таилась будущая встреча с миром русской литературы. Есть предположение, что «Апуш» — это сокращенная форма от «Александр Пушкин», якобы из‑за увлечения юного Габдуллы творчеством поэта. 

Любовь

Не бывать цветам и травам, если дождик не пойдет. 
Что ж поэту делать, если вдохновенье не придет? 
Всем известно, что, знакомы с этой истиной простой, 
Байрон, Лермонтов и Пушкин вдохновлялись красотой. 
От зубов твоих слепящих я стихи свои зажег. 
Разве жемчугу морскому уступает жемчуг строк? 
Ведь пока не искромсает сердца нам любви клинок, 
Что такое наше сердце? — Просто мускулов комок. 
Всех сородичей-поэтов я оставлю позади. 
Бич любви, свисти нещадно и вперед меня веди! 
Я б от царства отказался. Что мне толку в царстве том? 
Чем над миром быть владыкой, лучше стать любви рабом. 
О, как сладки муки эти, муки тайного огня! 
Есть ли кто-нибудь на свете понимающий меня? 
Нет! Со мной из всех влюбленных не сравнится ни один. 
Я люблю стократ сильнее, чем Фархад любил Ширин.

Водяная 

Летний день. Горячий воздух. В нашей речке сам не свой. 
Волны трогаю руками и бодаю головой. 
Так играл, нырял, смеялся, может, час иль полтора 
И подумал, что не скоро разберет меня жара. 
Вдруг чего-то забоялся — из воды скорей бегом. 
Никого со мною рядом, тишина стоит кругом. 
Уходить уже собрался и увидел в трех шагах: 
Ведьма страшная присела молчаливо на мостках. 
И на солнышке сверкает гребешок златой в руке — 
Он, волос ее касаясь, отражается в реке. 
Заплела колдунья косы, в речку прыгнула она, 
И тотчас ее сокрыла набежавшая волна. 
Тут тихонько я подкрался и увидел: на мостках — 
Гребешок, забытый ведьмой, что блестел в ее руках. 
Оглянулся: тихо, пусто, гребень рядышком лежал, 
Я схватил его мгновенно и в деревню побежал. 
Без оглядки мчусь, а тело всё трясется, все дрожит. 
Ах, беда какая! Вижу: Водяная вслед бежит. 
И кричит мне: «Стой, воришка! Подожди, не убегай! 
Стой! — кричит, не унимаясь, — Гребень, гребень мне отдай!» 
Я бегу, она за мною, слышу, гонится за мной. 
Мчусь. В глазах земли мельканье. Воздух полон тишиной. 
Так достигли мы деревни. По деревне понеслись. 
И тогда на Водяную все собаки поднялись. 
«Гав» да «гав» за ней несется, и собачий громок лай, 
Испугалась Водяная, убегать назад давай! 
Страх прошел: и в самом деле миновала вдруг беда. 
Эй, старуха злая, гребня ты лишилась навсегда! 
Я пришел домой и маме этот гребень показал. 
«Пить хочу, бежал я долго, утомился», — ей сказал. 
Обо всем поведал сразу. И, гребенку теребя, 
Мать стоит, дрожа, о чем-то размышляет про себя... 
Солнце в небе закатилось. Тихо сделалось кругом. 
Духовитою прохладой летний вечер входит в дом. 
Я лежу под одеялом. Но не спится всё равно. 
«Тук» да «тук» я различаю. Кто-то к нам стучит в окно. 
Я лежу, не шелохнувшись, что-то боязно вставать. 
Но во тьме, от стука вздрогнув, пробудилась сразу мать. 
«Кто там? — спрашивает громко. — Что за важные дела? 
Что б на месте провалилась! Чтоб нелегкая взяла!» 
«Водяная я. Скажите, где златой мой гребешок? 
Днем украл его на речке и умчался твой сынок». 
Из-под одеяла глянул: лунный свет стоит в окне. 
Сам дрожу от страха: «Боже, ну куда же деться мне?» 
Мама гребень разыскала и в мгновение одно 
Водяной его швырнула и захлопнула окно. 
И, встревожась не на шутку, ведьму старую кляня, 
Мать, шагнув к моей постели, принялась и за меня. 
С той поры, как отругала мать меня за воровство, 
Никогда не трогал, знайте, я чужого ничего.

Пара лошадей 

Лошадей в упряжке пара, на Казань лежит мой путь, 
И готов рукою крепкой кучер вожжи натянуть. 
Свет вечерний тих и ласков, под луною всё блестит, 
Ветерок прохладный веет и ветвями шевелит. 
Тишина кругом, и только мысли что-то шепчут мне, 
Дрема мне глаза смыкает, сны витают в тишине. 
Вдруг, открыв глаза, я вижу незнакомые поля, — 
Что разлукою зовется, то впервые вижу я. 
Край родной, не будь в обиде, край любимый, о, прости, 
Место, где я жил надеждой людям пользу принести! 
О, прощай, родимый город, город детства моего! 
Милый дом во мгле растаял — словно не было его. 
Скучно мне, тоскует сердце, горько думать о своем. 
Нет друзей моих со мною, я и дума — мы вдвоем. 
Как на грех, еще и кучер призадумался, притих, 
Ни красавиц он не славит, ни колечек золотых. 
Мне недостает чего-то, иль я что-то потерял? 
Всем богат я, нет лишь близких, сиротой я нынче стал. 
Здесь чужие все: кто эти Мингали и Бикмулла, 
Биктимир? Кому известны их поступки и дела? 
Я с родными разлучился, жить несносно стало мне, 
И по милым я скучаю, как по солнцу, по луне. 
И от этих дум тяжелых головою я поник, 
И невольно слезы льются — горя горького родник. 
Вдруг ушей моих коснулся голос звонкий, молодой: 
«Эй, шакирд, вставай скорее! Вот Казань перед тобой!» 
Вздрогнул я, услышав это, и на сердце веселей. 
«Ну, айда, быстрее, кучер! Погоняй своих коней!» 
Слышу я: призыв к намазу будит утреннюю рань. 
О, Казань, ты грусть и бодрость! Светозарная Казань! 
Здесь деянья дедов наших, здесь священные места, 
Здесь счастливца ожидают милой гурии уста. 
Здесь науки, здесь искусства, просвещения очаг, 
Здесь живет моя подруга, райский свет в ее очах.

Шурале 

Есть аул вблизи Казани, по названию Кырлай. 
Даже куры в том Кырлае петь умеют... Дивный край! 
Хоть я родом не оттуда, но любовь к нему хранил, 
На земле его работал — сеял, жал и боронил. 
Он слывет большим аулом? Нет, напротив, невелик, 
А река, народа гордость, — просто маленький родник. 
Эта сторона лесная вечно в памяти жива. 
Бархатистым одеялом расстилается трава. 
Там ни холода, ни зноя никогда не знал народ: 
В свой черед подует ветер, в свой черед и дождь пойдет. 
От малины, земляники все в лесу пестрым-пестро, 
Набираешь в миг единый ягод полное ведро. 
Часто на траве лежал я и глядел на небеса. 
Грозной ратью мне казались беспредельные леса. 
Точно воины, стояли сосны, липы и дубы, 
Под сосной — щавель и мята, под березою — грибы. 
Сколько синих, желтых, красных там цветов переплелось, 
И от них благоуханье в сладком воздухе лилось. 
Улетали, прилетали и садились мотыльки, 
Будто с ними в спор вступали и мирились лепестки. 
Птичий щебет, звонкий лепет раздавались в тишине 
И пронзительным весельем наполняли душу мне. 
Здесь и музыка и танцы, и певцы и циркачи, 
Здесь бульвары и театры, и борцы и скрипачи! 
Этот лес благоуханный шире море, выше туч, 
Словно войско Чингисхана, многошумен и могуч. 
И вставала предо мною слава дедовских имен, 
И жестокость, и насилье, и усобица племен. 
Летний лес изобразил я, — не воспел еще мой стих 
Нашу осень, нашу зиму, и красавиц молодых, 
И веселье наших празднеств, и весенний сабантуй... 
О мой стих, воспоминаньем ты мне душу не волнуй! 
Но постой, я замечтался... Вот бумага на столе... 
Я ведь рассказать собрался о проделках шурале. 
Я сейчас начну, читатель, на меня ты не пеняй: 
Всякий разум я теряю, только вспомню я Кырлай. 
Разумеется, что в этом удивительном лесу 
Встретишь волка, и медведя, и коварную лису. 
Здесь охотникам нередко видеть белок привелось, 
То промчится серый заяц, то мелькнет рогатый лось. 
Много здесь тропинок тайных и сокровищ, говорят. 
Много здесь зверей ужасных и чудовищ, говорят. 
Много сказок и поверий ходит по родной земле 
И о джинах, и о пери, и о страшных шурале. 
Правда ль это? Бесконечен, словно небо, древний лес, 
И не меньше, чем на небе, может быть в лесу чудес. 
Об одном из них начну я повесть краткую свою, 
И — таков уж мой обычай — я стихами запою. 
Как-то в ночь, когда сияя, в облаках луна скользит, 
Из аула за дровами в лес отправился джигит. 
На арбе доехал быстро, сразу взялся за топор, 
Тук да тук, деревья рубит, а кругом дремучий бор. 
Как бывает часто летом, ночь была свежа, влажна. 
Оттого, что птицы спали, нарастала тишина. 
Дровосек работой занят, знай стучит себе, стучит. 
На мгновение забылся очарованный джигит. 
Чу! Какой-то крик ужасный раздается вдалеке, 
И топор остановился в замахнувшейся руке. 
И застыл от изумленья наш проворный дровосек. 
Смотрит — и глазам не верит. Что же это? Человек? 
Джин, разбойник или призрак — этот скрюченный урод? 
До чего он безобразен, поневоле страх берет! 
Нос изогнут наподобье рыболовного крючка, 
Руки, ноги — точно сучья, устрашат и смельчака. 
Злобно вспыхивая, очи в черных впадинах горят, 
Даже днем, не то что ночью, испугает этот взгляд. 
Он похож на человека, очень тонкий и нагой, 
Узкий лоб украшен рогом в палец наш величиной. 
У него же в пол-аршина пальцы на руках кривых, — 
Десять пальцев безобразных, острых, длинных и прямых. 
И в глаза уроду глядя, что зажглись как два огня, 
Дровосек спросил отважно: «Что ты хочешь от меня?» 
— Молодой джигит, не бойся, не влечет меня разбой. 
Но хотя я не разбойник — я не праведник святой. 
Почему, тебя завидев, я издал веселый крик? 
Потому что я щекоткой убивать людей привык. 
Каждый палец приспособлен, чтобы злее щекотать, 
Убиваю человека, заставляя хохотать. 
Ну-ка, пальцами своими, братец мой, пошевели, 
Поиграй со мной в щекотку и меня развесели! 
— Хорошо, я поиграю, — дровосек ему в ответ. — 
Только при одном условье... Ты согласен или нет? 
— Говори же, человечек, будь, пожалуйста, смелей, 
Все условия приму я, но давать играть скорей! 
— Если так — меня послушай, как решишь — мне все равно. 
Видишь толстое, большое и тяжелое бревно? 
Дух лесной! Давай сначала поработаем вдвоем, 
На арбу с тобою вместе мы бревно перенесем. 
Щель большую ты заметил на другом конце бревна? 
Там держи бревно покрепче, сила вся твоя нужна!.. 
На указанное место покосился шурале 
И, джигиту не переча, согласился шурале. 
Пальцы длинные, прямые положил он в пасть бревна... 
Мудрецы! Простая хитрость дровосека вам видна? 
Клин, заранее заткнутый, выбивает топором, 
Выбивая, выполняет ловкий замысел тайком. 
Шурале не шелохнется, не пошевельнет рукой, 
Он стоит, не понимая умной выдумки людской. 
Вот и вылетел со свистом толстый клин, исчез во мгле... 
Прищемились и остались в щели пальцы шурале. 
Шурале обман увидел, шурале вопит, орет. 
Он зовет на помощь братьев, он зовет лесной народ. 
С покаянною мольбою он джигиту говорит: 
— Сжалься, сжалься надо мною! Отпусти меня, джигит! 
Ни тебя, джигит, ни сына не обижу я вовек. 
Весь твой род не буду трогать никогда, о человек! 
Никому не дам в обиду! Хочешь, клятву принесу? 
Всем скажу: «Я — друг джигита. Пусть гуляет он в лесу!» 
Пальцам больно! Дай мне волю! Дай пожить мне на земле! 
Что тебе, джигит, за прибыль от мучений шурале? 
Плачет, мечется бедняга, ноет, воет, сам не свой. 
Дровосек его не слышит, собирается домой. 
— Неужели крик страдальца эту душу не смягчит? 
Кто ты, кто ты, бессердечный? Как зовут тебя, джигит? 
Завтра, если я до встречи с нашей братьей доживу, 
На вопрос: «Кто твой обидчик?» — чье я имя назову? 
— Так и быть, скажу я братец. Это имя не забудь: 
Прозван я «Вгодуминувшем»... А теперь — пора мне в путь. 
Шурале кричит и воет, хочет силу показать, 
Хочет вырваться из плена, дровосека наказать. 
— Я умру! Лесные духи, помогите мне скорей, 
Прищемил Вгодуминувшем, погубил меня злодей! 
А наутро прибежали шурале со всех сторон. 
— Что с тобою? Ты рехнулся? Чем ты, дурень, огорчен? 
Успокойся! Помолчи-ка, нам от крика невтерпеж. 
Прищемлен в году минувшем, что ж ты в нынешнем ревешь?