Писатель-земляк из Хозесанова жил любовью к родному краю

Родился Григорий Трофимович 5 декабря 1931 года. В три года остался без матери, его воспитывала мачеха. Когда ему было десять лет, началась Великая Отечественная война. Отца призвали защищать Родину от фашистов. 

Григорий стал хозяином и основным кормильцем. Учебу ему пришлось оставить. И чтобы не умереть с голоду и поддержать младших сестер и братьев, всю войну и после нее работал почтальоном и хлеборобом. Одиннадцатилетним мальчишкой ежедневно летом и зимой в сорокаградусный мороз за пять километров ходил за почтой в село Молькеево. Он очень любил читать, благо работа почтальона давала такую возможность. А еще было время сочинять, так как ежедневно туда и обратно он в лаптях на колодках проходил многокилометровый путь. Вот этим лаптям и был посвящено первое стихотворение «Лапти с колодкой», которое он прочитал на школьной сцене по памяти, потому что записывать стихи было просто не на чем.

По улице вешней,
Водосточной холодной
Шел я гордый с песней
В чудо-лаптях с колодкой.
И на полях воды —
Преодолимы лодкой...
Но есть «вездеходы»:
Мои лапти с колодкой.

В годы войны, когда каждый день приносил новые испытания и тревоги, двенадцатилетний почтальон Гриша Таймасов нашел в себе силы создать нечто удивительное. Вдохновленный духом сопротивления и мужеством партизан, он написал свою первую пьесу под названием «В тылу врага партизаны». Это было не просто произведение искусства, а крик души, отражающий надежды и мечты детей, которые, несмотря на ужас войны, стремились к нормальной жизни.

Собрав 35 мальчишек, изготовив нехитрые декорации, поставил спектакль. Премьера имела большой успех. 

1945 год — конец войне. Приехал с фронта отец, и первые слова, которые прошептал сын, обнимая его, были «пойду ли я в школу?». Эти простые слова отражали не только его стремление к знаниям, но и глубокую жажду вернуться к нормальной жизни, к тем дням, когда уроки и игры были главными заботами.

В его глазах светилась надежда, как яркая звезда, освещающая темные уголки памяти о войне. Отец, улыбаясь, ответил: «Конечно, сынок! Ты будешь учиться, как и все дети. Мы с тобой все это пережили, и теперь пришло время строить новую жизнь». Эти слова стали для Гриши настоящим ободрением.

В сентябре 1945 года Григорий пошел учиться в пятый класс в селе Молькееве. Писал на газетах, чернила делал сам из наростов на листьях дуба. Учебный год закончил на «отлично». Алгебра и геометрия стали его любимыми предметами. Но Григорий не порвал с сочинительством. Начал перекладывать народные сказки на стихотворный слог. Первые стихи были напечатаны в районной газете в 1946 году, а затем стали печататься регулярно. Закончив седьмой класс с похвальной грамотой, он решил продолжить учебу. Для этого надо было поступить в Старотябердинскую школу. А документа — свидетельства о рождении — не было. Да и дату своего рождения не знал, и из близких никто не запомнил. Говорили, что родился зимой. А когда? Поехал в районный совет, а там на стене висит огромный плакат «5 декабря — День Конституции СССР». Так и стала эта дата днем его рождения.

Закончив Старотябердинскую среднюю школу, Григорий поступил в Томское военно-техническое училище МВД, которое окончил в 1952 году. Далее 1958 году окончил Университет марксизма-ленинизма, в 1966 году получил специальность «технология машиностроения, металлорежущие станки и инструменты» в Челябинском политехническом институте.

В августе 1952 года молодого специалиста направили в строившийся город Златоуст-20 (ныне — Трехгорный). В звании командира взвода участвовал в строительстве поселка Дальнего (ныне — город Трехгорный-1). В 1953 году принял участие в подготовке водителей-автомобилистов 3-го класса. В том же году назначен комендантом города по режиму, избран секретарем бюро ВЛКСМ батальона. С 1954 года — начальник автоколонны военно-строительной части № 21538. В 1958 году избран секретарем бюро ВЛКСМ части. Являлся заестителем командира роты в 1958–1959 годы. Избирался председателем городского комитета ДОСААФ СССР.

Был делегатом 5-го съезда ДОСААФ СССР в 1962 году, заместителем председателя горспортсовета. С 1963года по 1998 год работал в военном представительстве: старшим техником, инженером, старшим инженером, ведущим специалистом. Ежегодно осваивал четыре вида военной новой техники, возглавлял до 15 заводских комиссий по контролю выпуска заводской продукции. По совместительству преподавал в учебном комбинате завода и в филиале Челябинского политехнического института. Член литературного объединения «Исток». Грирорий Таймасов — автор рассказов и очерков, опубликованных в книгах «Слово о Приборостроительном», «Ядерный щит Родины», «Родное Трехгорье», «Исток» (1, 2), «Знакомство». Сотрудничал с редакциями газет «Спектр», «Маяк», «Челябинский рабочий» и другими. Автор книг «На тропе. Лесные рассказы» (2000 год), «Волшебный камушек» (2003 год). Удостоен звания «Лауреат премии главы города Трехгорного» за лучшие достижения в области литературы (2002 год). Победитель социалистического соревнования (в 1976, 1977, 1985 годы). Удостоен званий «Ветеран атомной энергетики и промышленности» (2004). «Отличник военного строительства». Награжден медалями «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина» (1970), «За трудовую доблесть» (1971), «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.» (1945), многими благодарственными письмами. Его имя внесено в «Золотую книгу Приборостроительного завода».

В июне 2010 года Григорий Трофимович приезжал в Хозесаново и встретился с детьми. В школьном музее хранятся книги, фотографии и рукописи, которые он подарил музею. Земляка не стало 3 марта 2014 года.

Читальный зал

«Конец перехода» — один из рассказов Григория Таймасова, связанный с родным селом Хозесановом, его детскими воспоминаниями, когда он учился в Старотябердинской школе. 

Конец перехода

Волки, видимо, всегда логовались за Кубней-рекой на болотинах турминских лесов. После войны прошло больше пяти лет, но волчье засилье все еще сохраняется. Охотники-любители не вернулись с фронта. Они же воевали на очень опасных участках фронта — были разведчиками.

В феврале у волков происходит небезопасный гон — волчья свадьба. Волчица через два месяца приносит восемь волчат. Материнским молоком кормит их меньше двух месяцев. Потом им мясо подавай да свежака. Вожак выводит стаю на ночную тропу охоты, проходящей по замкнутой кривой — по эллипсу.

Маршрут известен до мелочей: лаз, река Кубня, по лугу, мимо поселка Урал, по макушке Краснояра, где внизу догнивает чутеевская водяная мельница восемнадцатого века, над Белояром, где бьет родник, как живая душа родной деревни Хозесанова, над новоишинским зеленым Крутояром, где в овраге блестит лесхозный водоем, богатый лещами; возвращение старотябердинским и молькеевским лесом, по оврагу Синеглазки, по лугу и обратно в тот же лаз, к волчатам.

Держа ход рысью, совершая налеты на жертву налево — направо, хищники за ночь проходят шестидесятикилометровую разбойничью тропу. Пишут знающие охотники, что при удаче вожак и волчица приносят в желудке до пятнадцати килограммов мяса, отрыжкой кормят волчат. Далеко не каждый набег бывает удачным. Частенько и долго терзает всю стаю голод. Вожатый — умный и заботливый — меняет порядок охоты. В дневное время выходит «в разведку боем».

Домашние животные и птицы волка подпускают близко, принимают за собаку — западносибирскую лайку.

Мы, ученики — «хозесановская четверка» — однажды оказались очевидцами. После уроков возвращались домой. Вышли из леса. Я вижу: за околицей деревни Новоишино пасутся три стаи гусей. Три вожака чутко несут караульную службу.

Друзьям даю информацию:
— Некоторые пишут, что волки-санитары. Ловят только старых больных животных. Я не согласен. Их ловит старый и больной волк. Да еще может уцелевший волк — инвалид после ранения. А волк с окровавленной раной никогда не возвращается в свою стаю, иначе стая моментально и безжалостно разорвет в куски. От него останутся только кости. Такова звериная натура. Таковы извечные суровые волчьи законы.
— Даже слушать страшно, — соз­наются мои друзья-одноклассники.
— Вам повезло, у вас не было опасных встреч, как у меня. Вы волка даже не видели.
— Да, не видели.
— Тогда посмотрите. У околицы три стаи гусей. К ним подкрадывается волк.
— Где, где?
— Он отошел от осины пестрой листвой.
— Это же собака — а-а.
— И гуси так думают. Но это опытный волк. Два вопросы к вам: какого гуся поймает и как уйдет в лес с пойманным гусем?
— Поймает, конечно, гуся, который ближе к нему — крайнего. А с гусем убежит как пуля.
— Вы не правы. Смотрите внимательно. 

Волк близко приблизился к одной стае, ворвался в центр. Его челюсти сомкнулись... на шее гусака-вожака. Добычу ловко закинул за гриву и пошел в лес, не торопясь, будто шагает по тратуару. Он повадки хищника знает, что на всякого убегающего зверя быс­тро найдется зверь, опасно преследующий — будет погоня. 

Друзья удивлены.

Интересно, какова судьба Рваного Уха. Вожак или стар и боевую форму потерял? Может, ушел из стаи? А может он умыкнул того гусака? Но надо кому-то сообщить, чтобы охраняли гусей.

Не знал, разумеется, что ответы получу зимой перед каникулами.

В Старотябердинскую среднюю школу как поезда к узловой станции прибывают ученики из десяти деревень, нередко — в стихии дождя-косохлеста и снежной бури. Школа работает в двухсменном режиме. Шестиклассники, прибывшие во вторую смену, разнесли новость: «Охотник волка поймал... Наш охотник большого волка поймал... Глазищи!... Все пугает...».

После уроков всем классом пошли глазеть на хищника.
— Здравствуйте! Можно посмотреть на добычу?
— Здравствуйте! Заходите, заходите все. Очень даже можно. 
Я повесил ружье на вешалку. Вижу, волк висит на прочном потолочном кольце. Шкура, чистая, без следа крупной дроби, снята уже до передних лап. Она закрыла голову зверя.
— С полем вас, — поздравил я охотника в восточном поклоне.
— Спасибо, коллега, — ответил охотник, улыбаясь.
— У меня пять патронов. Все с шестеркой. С ними не только на волка, на зайца не пойдешь. Картечи нет. Да школьное время не отпускает. Дайте попытаюсь угадать: Вы волка поймали на капкан на широкой просеке? Там запасной переход вожака.
— Точно. Меня удивляет, как узнали?
— Однажды, через два дня после сильных буранов, Вы вышли из леса на лыжах с широкой деревянной лопатой. Ясное дело. Переставляли капканы.

А ружье Вы храните в лесу. Приметам верите. Любой охотник старается на охоту незамеченным уйти, иначе, не будет удачи. Как назло, бывает попадется на встречу один бестолковый и задаст самый глупый вопрос: 
— С ружьем. На охоту идешь что ли?
— Нет. На рыбалку. Трепач-бестолочь. Не будет уж охоты, кусни хорек твой язык.
— Дык... Э-э-э... Как его... Я это... Того... 

Все засмеялись, жена охотника — музыкальнее. Я продолжил:
— О волках знаю много: о местах логования, о постоянном лазе, о тропе охоты, о запасных переходах. Нарисую карту даже с отметкой о местах дневок и через два дня принесу Вам. Сделаю до каникул, сделаю.

— Спасибо. Пока прими мои подарки: два патрона с картечьным зарядом, три — с тройкой. Сдам шкуру, мне дадут еще бесплатные припасы, колхоз даст муки, еще что-то.

Я поблагодарил охотника и сказал:
— Все волки, проявляющие в этих краях — это наши. Не удивлюсь, если под этой шкурой окажется Рваное Ухо.

Хозяин и хозяйка начали поднимать тяжелую шкуру. Я сел на корточки. Глаза зверя — открыто застывшие, но впрямь как живые — будто смотрели прямо в мои глаза. Я, кажется, слегка вздрогнул. Ну холодные глаза зверя не имели былого буровящего взгляда. Они принадлежали девять лет тому назад знакомому мне волку — Рваное Ухо. Диво дивное!... Я потрогал его правое ухо. Да-а-а, оно, видать порвано на гонных турнирах. Проверил я и клыки хищника. Они были целые.

— Эти клыки, — я показывал их одноклассникам (оказывается, и некоторые подростки пришли), — со стаей сколько животных, живности, дичи уничтожили и большинство из них без надобности, не для еды, а по кровожадности. Больше таких хищников, видимо, нет. Как мудрая природа это прозевала в своей эволюции, не понять...

Зверобой выдал дополнительные информации: 
— Рваное Ухо был грозным вожаком до сегодняшнего дня.
— Во как! — воскликнул я.
— Да-а-а. До чего умный, хитрый, чуткий. Что только я не делал. Капканы кипятил в воде с корой осины, вяза, ореха и с травой. Там же кипятил перчатки. Лопату из липы помыл этой же водой. Он все равно чует запах металла. Взял его только хитростью своей, — сказал он и мне в ухо прошептал, — Вожак метит свою территорию мочой, и я сделал также рядом (дальше продолжил громче и торжественно). Хитрость сработала. Способ старинный — надежный. Сработали два сильных капкана, зажав две лапы вожака и навсегда закрыв его неизменно-коварные маршруты.Любой разбойничьей тропе когда-нибудь приходит конец.

Уцелевшие волки мигрируют. Но проходит какое-то время, и все повторяется. По словам старожилов, в нашей уральской тайге повторы происходят двадцатилетними промежутками.

Новоишино — Старое Тябердино — Хозесаново — Трехгорный

Свиристелевая зимовка 
(отрывок из рассказа)

На рассвете ветер-ненастник пригнал вьюгу. В воздухе в перемешку со снежинками, вращаясь пропеллером носятся — кружатся семена липы, американского клена, и еще чего-то. В междурамье окна тоскливо визжит-свистит неизвестно как проникающий ветер. 

Многие годы замечаю, именно в такую пору первозимья прилетают к нам гости с севера — свиристели. Их гнездовья —в северных лесах. У нас — зимовка. Под словом «зимовка» обычно подразумевается пребывание перелетных птиц на юге, в теплых краях, а тут чудно получается зимовка на заснеженном «каменном поясе земли». Вековые миграционные устои, видать таковы.

Ненастье... Это интересно: словно бросив вызов непогоде, наперенгонки с ветром прилетает первая большая скоростная стая. Насчитал в них более трехсот особей. А какой поле-е-ет... Стая четко, синхронно-красиво повторяет все движения ведущего.

Наконец шумная посадка на рябиновую улицу совершилась. Началась утренняя трапеза зрелой подмороженной рябиной. Три дня кормежки — погасло рябиновое пламя.

Ясный восход красит нежным цветом урожайные яблони-дички. Первые косяки свиристелей устремляются с высоты на привлекательные плоды. Некоторые птицы остаются на самом высоком тополе. Они — часовые. В этой роли чин-чинарем побывают, видимо, все летуны.

Свиристели — птицы-красавцы, больше синицы и снегиря. Природа подарила им розово-серое оперение. Крылья в черных, желтых, белых полосках и красных штрихах. Кончик хвостика отмечен желто-песочной каймой. На голове, придавая птице торжественность и бравость, красуется хохолок.

Их особенность — прожорливость. Причина — быстрое пищеварение. Случается, перемерзлые плоды-ягоды в зобу охлаждают все тело, сдавливают дыхательные пути, и осовелые пташки падают на землю. Лежат лапками кверху, глаза закрыты. Окажись вблизи хищник, извольте — «кушать подано».

Немного погодя пища оттает, пройдет в желудок, исчезнет обморочность. Птица, очнувшись, поднимается на крыло и снова жорко принимается за еду, бывает, до следующего... обморока.

Не этим ли объясняется их чрезмерная подвижность во время кормежки и беспрерывное звукоизвержение: «свири — свири... се-се-се», которое мы благодарно воспринимаем как подарочные зимние мелодии.

Весьма возможно, здесь кроется определенная природная мудрость. Может, это физический и звуковой массаж от опасного охлаждения? Может, по изменению звука птица определяет доступные пределы приема перемерзлой пищи? Может? Вопросы... Загадки...